«Я мечтал быть таким большим, чтобы из меня одного можно было образовать республику…» Стихи и проза, письма

Содержание книги

В десятых годах двадцать‑вёртого века Артур Краван прибыл в Нью‑Йорк как беженец от войны, которую он не только отвергал, но и презирал, словно её пламя было чуждым ему. На этот раз его уже знали: в Париже, Барселоне, Мехико — где бы ни шёл ветер, крик его звучал. Он был одновременно боксёром и поэтом; племянником Оскара Уайльда, который притворялся мёртвым, чтобы после смерти издать свои сочинения. В Нью‑Йорке он работал издателем журнала, продавая выпуски прямо у дверей Салона Независимых: художники, обиженные на кого-то, купили бы любой номер лишь ради того, чтобы увидеть свои имена в заголовках.

Ночью Краван укрывался у проституток, превращая простую будку на крыше вокзала в виллу с верандой и появляясь на бал-маскараде в простыне, обвешанной вокруг голого тела. Знакомые гадали о его местонахождении: Франция ли? Центральная Европа? Мексика, где он вдруг объявлял афишу боя с чемпионом мира? Никто точно не знал.

Он двигался против всего, что называлось цивилизацией, прогрессом и высокой литературой. Проза казалась ему бессмысленной; Андре Жид высмивал бы, если бы его видел. Он смешивал контексты, сталкивая возвышенную лексику с жаргоном, а божественное — с физиологическим. Его критика художников часто переходила в драку, и драка в полицейский участок; оттуда он возвращался к новым публикациям, где исправления не содержали ни капли раскаяния. Псевдонимы, которые выдумывал, становились живыми существами; путешествия, о которых писал, происходили только на бумаге, задолго до того, как они случались в реальности. Даже его автобиография — попытка привести хаос к порядку — обрастала ложью, словно корабль, покрытый ракушками.

В 1918 году, в тридцать‑одном возрасте, он исчез при невыяснённых обстоятельствах в Мексике, оставив жену и нерождённую дочь. Кораблекрушение, мафиозная авантюра, перестрелка — версии множились, но никто не верил в смерть того, кто столько раз играл с жизнью. Дадаисты писали ему эпитафии; он становился точкой отсчёта для дада, а его жизнь оставалась тесно сплетённой с вымыслом. Кто‑то помнил, как Краван говорил, что поэтам следует умирать к тридцати, и это обстоятельство могло быть частью самой задумки.