Леттризм: Тексты разных лет

Содержание книги

Париж, 1950‑й год. Даниэль покинул киноклуб и вышел на улицу Дантон, где в ушах звучало как будто его мозг разрезали каннибалы. Он только что озвучил залу новые концепции киноискусства, но его слова отозвались проспиртованным эхом. В зале резонировали крики, свисты и перекрики – толпа в ответ гремела, будто бури. Даниэль утверждал, что кинематограф разросся до предела, и пора разрезать его на части: отделить звук от изображения, превратить пленку в поле битвы, где голос станет главной силой, а кадры рассыплются, как поленья в камине. Он провозглашал манифест деструктивного кино, и толпа отвечала, называя его анархистом, живодером, сопляком.

Исидор Изу, двадцатипятилетний поэт и теоретик, прибыл в Париж из Румынии. Имя, которое мать произносила ласково, французы превратили в Isou. Он считал слова окаменевшими стереотипами, убивающими чувственность, и верил, что настоящая поэзия рождается из букв, из чистого звука, из хаоса, который затем упорядочивается заново. Писал манифесты, снимал фильмы, спорил в кафе с Бретоном и его свитой, терпел насмешки и непонимание. Леттризм – это не школа, а воззрения одиночки, ожидающего последователей и понимающего, что ждать придётся долго. Он стремился охватить всё: поэзию, музыку, кино, экономику, химию, медицину – и назвал это кладологией.

Изу почти каждую битву проигрывал, но продолжал сражаться. Против него выступали дадаисты, утверждавшие, что придумали всё раньше; сюрреалисты, предавшие собственную сущность; реакционеры всех мастей – от ждановцев до гитлеровцев. Он терял союзников, потому что его речь была слишком быстрой, уверенной и неудобной для тех, кто привык почитать титанов. Его фильмы вызывали головные боли, поэзию не читали, имя искажали. Но он знал: Сезанна тоже не принимали при жизни, и некоторым ценностям нужны десятилетия, а иногда даже века.